Процессы последних лет ставят под сомнение демократический характер политических систем

3 января, г.Алматы, Е.Жовтис: «Демократия уже не рассматривается как власть большинства. И я сделал второй, как мне кажется, вполне справедливый вывод: мы, почему-то, продолжаем называть все эти организации – ООН, ОБСЕ, и другие – международными, но они не таковые, они межправительственные или межэлитные. Первоначальные, заложенные при создании этих организаций, понятия теряют смысл, потому что ценности перестали играть свою роль».

В результате стали размываться сами институты, которые предполагались как демократические, как работающие, функционирующие для поддержки представлений о фундаментальных универсальных ценностях. А они таковыми уже не являются.
В США это связывают с президентством Дональда Трампа, в Википедии даже есть статья «Откат от демократии в США», большая часть которой посвящена ему. По поводу стран Европы можно сказать, что фраза «успех правых партий» уже превратилась в клише в информационном поле, а правые силы традиционно принято связывать с антидемократизмом. В Чили демократическим способом вернулись к власти правые, не скрывающие симпатий к эпохе генерала Пиночета. Хотя эта тенденция не абсолютна – вспомним Аргентину с президентом-либертарианцем – но она очевидно сильна. Наблюдаем ли мы процесс исторического сворачивания демократии как идеи и основы политических систем? Мы побеседовали об этом с известным казахстанским юристом, международным экспертом по правам человека, Евгением Александровичем Жовтисом.
— Евгений, и в медиасфере, и в частных беседах политологов, историков, социологов все чаще звучит тема кризиса демократии. Порой, эти оценки выглядят даже как эпитафия. На ваш взгляд, это явление действительно реализуется в политических процессах? Если говорить о демократии, понимая под этим, естественно, политические системы, которые всегда воспринимались как часть того, что мы называем западным миром?
— Хорошее уточнение, я тоже собирался с него начать: то, что происходит, это кризис демократии, или чего-то другого? И что такое демократия, о чем мы говорим?
Очевидно, что восприятие демократии как власти народа, или его участия в отправлении власти, где народ через процедуры выборов формирует ее, а власть потом от его имени действует – это очень примитивное и устаревшее определение. Тем более, что она тоже приносит разные результаты.
Вообще, что такое демократия в современном мире? Я попробую рассуждать об этом как человек, к этому процессу имеющий прямое отношение, как учредитель вместе с нашей организацией Всемирного движения за демократию, как подписант призыва к обновлению и демократическому обновлению. Кстати, он был опубликован еще в начале 2000 х годов, когда были уже первые признаки тех явлений, о которых мы говорим, и было ясно, что нужно что-то делать. Поэтому был создана такая площадка, «Форум 2000», на которой обсуждаются вот эти процессы. Общий подход заключается в нескольких фундаментальных позициях, одна из них – что сама по себе демократия, это не состояние, это процесс. Он представляет из себя, во-первых, формирование и развитие неких институтов, демократических процедур. Вся эта система существует на базовой основе, сформулированной после Второй мировой войны – это ценности свободы и справедливости, равенства и прав человека как высшей ценности. И тогда, если мы говорим о кризисе, с которым мы сейчас сталкиваемся, прежде всего, на Западе, то повторю еще раз очень важный момент: давно уже демократия не рассматривается как власть большинства. Она рассматривается как максимально возможный учет мнения меньшинства, потому что это позволяет понизить вероятность конфликтов. И что еще более важно, пытаться избежать того, что называется «тирания большинства». Система демократии, которая несовершенна, и по определению Черчилля, очень плохая система, но лучше всех других, она создает через эту тиранию проблему. Ведь, когда ты имеешь результаты выборов 50 плюс один, а 50 минус один недовольны, складывается ситуация, которая по определению нестабильна, по определению несет в себе конфликты. Значит, нужно на берегу договариваться: искать механику, которая позволит как-то эти различия сгладить. То есть иметь, все-таки, общее согласие в достаточно большой части общества, чтобы не возникал конфликт «50 плюс один, 50 минус один». Кстати, этот механизм хорошо работал в современных США, хотя при Трампе он тоже демонстрирует уязвимость.
Второй момент: в разговорах с использованием клише «западные демократии в кризисе», не следует убедительного ответа на вопрос, а какова альтернатива? Хотя делаются попытки утверждать, что можно иметь экономическое развитие и безопасность и без демократических политических систем и процедур, как примеры называются, например, Китай или Сингапур. Не очень убедительно, я могу рассказать, почему. Если эту тему максимально гиперболизировать, можно вспомнить рассвет Римской империи, где рабы не были очень довольны и периодически бастовали, потому как расцвет расцветом, а права человека правами человека.
— Хорошо, что мы затронули исторический аспект, да еще такой далекий. Это повод вспомнить, что демократический опыт и процедуры не столь уж новое явление: были афинская демократия, Римская республика, новгородское вече, таких примеров немало. Они сменялись недемократичными формами, порой на века, но так или иначе в новых условиях нередко возрождались. Может быть, все это некие заложенные в исторический процесс колебания на больших исторических отрезках? И то, что мы сейчас проходим, это очередной этап некоей эволюции. Хотя, конечно, мы не знаем, куда она должна привести.
— Да, абсолютно верно – это этапы. Человеческое общество развивается по спирали, размер исторического витка на ней может быть разный, и переход с витка на виток тоже может быть скачкообразным, а может накапливающимся. И вот человечество за века развития потихонечку проходило этапы, когда какие-то ценности утверждались, формировались процедуры и институты…
— Но сейчас мы видим мощный «виток» отката в развитии демократии?
— Нет, хотя процессы в разных частях мира идут по-разному, приведу статистически интересный материал. Я участвую в качестве эксперта во всемирном опросе, его делает шведско-польский Гетеборгский институт, и он называется «Разновидности демократии». Там рассматривается более 150 стран, которые оцениваются в этом аспекте на протяжении длительного периода времени. И очень интересные результаты: 2024 год стал первым с 2016 года, когда я стал участвовать в этом опросе, когда количество автократий превысило количество демократий. То есть до 2024-го года все время были небольшое превышение демократий над автократиями. И вот впервые в 2024 году количество автократий стало 92, а демократий 88. Но это не обвально. Да, где- то пошли процессы такого, скажем так, размывания демократических институтов и процедур. Или они перестали по разным причинам удовлетворять людей. Но это не означает, что демократические страны готовы отказаться полностью от демократических политических систем. Это означает их недовольство существующими институтами и процедурами, а также результатами.
И вот здесь мы уже конкретно приходим к вопросу, а что именно находится в кризисе? Сам фундамент, в смысле свободы и справедливости, равенства и так далее, он кризису не подвержен. Ничего не происходит на уровне идеологии, на уровне ценностей, даже с учетом разного развития в разных частях света, люди хотят равенства и справедливости. Но кризис стал поражать институты и процедуры. С точки зрения многих людей, демократические системы этой потребности не отвечают. И вот это проблема — каким образом нужно эти институты и процедуры реформировать, развить, улучшить, усовершенствовать.
— Универсальный принцип: прежде, чем лечить болезнь, надо разобраться в ее природе. Почему институты, созданные на таком фундаменте, как опыт двух мировых войн, и хорошо работавшие больше полувека, даже если, как ты говоришь, нынешний кризис фиксировался еще в начале 2000-х, почему они перестали удовлетворять возможностям реализовывать демократические идеи?
— Большой вклад, как мне представляется, в этот процесс внесли два фактора: глобализация и информационно-коммуникационные технологии. Глобализация неизбежна, но она бросила очень большой вызов, прежде всего, демократическим западным государствам. Потому что многие страны глобального юга – автократии, они готовы к глобализации на технологическом уровне, на уровне финансовом, на уровне безопасности, но они абсолютно не хотят глобализации на ценностях, они не хотят воспринимать демократические политические системы…
— Не могу не вспомнить Френсиса Фукуяму, с его знаменитой работой «Конец истории?» Его позиция состояла в том, что Запад, своим образом жизни, успехами мог заинтересовать, мотивировать, повести за собой весь мир, но с таким регионом, как глобальный Юг, не вышло?
— Я знаком с Фукуямой, и могу сказать, что интерпретация его работы не совсем верна. Он там, по существу, сказал две вещи, которые для меня тоже очевидны. Первое, что демократические политические системы при всем их несовершенстве, однозначно лучше всех других. «Конец истории?» заключался в том, что альтернатива в виде советской политической системы или социалистической экономики, она конкуренции не выдержала, соревнование проиграла.
Конечно, есть определенная разница в стартовых условиях: где-то государства еще продолжают формироваться, где-то идут еще процессы нациестроительства. То есть, не нужно забывать фактор времени, а с исторической точки зрения период со второй половины 20 века, после окончания Второй мировой войны, и начала XXI го века это процесс распада империй, деколонизации, обретения независимости, фиксации государств в существующих границах. Развитие ООН, появление ОБСЕ (СБСЕ) в 1975 году стали создавать институциональную основу миропорядка, основанного на представлениях о фундаментальных ценностях, сформулированных в Уставе ООН, Всеобщей декларации прав человека и Заключительном Хельсинкском Акте. Отталкиваясь от этого, стали создаваться площадки для сотрудничества в области безопасности, экономического развития и гуманитарной сфере, включая права человека. Эти процессы значительно ускорились после распада Советского Союза, демонстрируя некоторые общие тренды. Современный мир стоит на «трех китах», это хорошо сформулировал бывший министр экономики Польши Лешек Бальцерович. Первое – рыночная экономика. Она несовершенна, у нее огромное количество недостатков, проблема социальной справедливости, проблема уровня участия государства в регулировании. Но она позволяет что-то производить, потом это что- то делить для общего блага. Потому что, если ты не производишь, ничего не будет. Дальше начинаются нюансы, подробности. Они заключается в том, что да, есть особенности, связанные с историей, культурными и прочими укладами в разных обществах, это тоже накладывает свой отпечаток на развитие рыночной экономики. Но она работает лучше. Хотя дискуссии об этом продолжаются, обсуждают участие государства в экономике. Как обычно, левые за большую активность в этом, правые за меньшую. Но что оказалось принципиально важным для развития рыночной экономики? Это второй «кит», верховенство права, правила игры. Если не будет правил игры, которые ставят рыночную экономику в определенные рамки, гарантируют неприкосновенность частной собственности, много разных вещей в рамках экономических отношений работать не будут. А для поддержания верховенства права необходимы сильные правовые институты, которые независимы, иначе это будет дикий рынок. Либо то, что мы называем кланово-олигархический капитализм, который будет работать на самого себя и тех немногих, кто получает самые главные дивиденды от функционирования этой рыночной экономики. И дальше возникает третий «кит» — для того, чтобы поддерживать верховенство права, необходимы демократические силы, чтобы они контролировали эти институты, обеспечивали это верховенство. Потому что, если существуют авторитарные системы, они неизбежно начинают использовать верховенство права в собственных интересах. На английском языке такая ситуация называется «управление при помощи закона» (Rule by Law) в отличие от «верховенства права» (Rule of Law). Итак, в нашем мире есть экономика, прогресс права, демократии, но все это – в определенных исторических и прочих условиях, которые в последние годы начали очень резко меняться. В первую очередь, как я уже говорил, повторюсь, это глобализация, плюс коммуникационные технологии. Это создало серьезные вызовы государствам вообще, не только демократическим, но и они начали «трещать».
— А примеры этого давления? Динамика правых партий в «старой Европе», события на Мадагаскаре и в Непале в этом году?
— Да, это наиболее яркие. То есть, еще раз повторюсь: правильно говорить не о кризисе демократии, а кризисе доверия к ее инструментам и процедурам. Я оптимист, демократия показала удивительную способность к выживанию на протяжении многих веков, не исчезнет она и сейчас, но нынешние вызовы серьезные и беспрецедентные. Человечество вновь оказалось, как бы, в периоде кризиса Римской республики, только в очень исторически сжатом периоде. Ставятся под сомнение традиционная, сформировавшаяся в течение двух веков, механика демократии, и надо будет искать замену именно этой механике. Кстати, еще подчеркну одну вещь. Наиболее громко говорят о кризисе демократии, зачастую, те, у кого самих положение «не фонтан», мягко говоря. Если на Западе кризис демократии, этого абсолютно не значит, что в Северной Корее без демократии все значительно лучше.
— Вы видите какие-то, уже формулирующиеся, примеры поисков замены устаревающей механики демократии?
— Есть очень интересные исследования и дискуссии. Помнишь, кто получил в прошлом году Нобелевскую премию по экономике? Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон, люди, которые сначала написали исследование «Почему одни страны богатые, а другие бедные», а потом еще сделали серию исследований, подтверждающих, что демократические политические системы в долгую на порядок эффективнее, стабильнее и перспективнее, чем иные. Еще один пример. В 2000 году была создана одна очень интересная структура, которая, к сожалению, своего достаточного развития пока не получила, хотя продолжает существовать. Она называется Сообщество демократий, с секретариатом в Польше. Туда входит больше 100 стран мира, которые считают себя демократическими или идущими по пути демократии. То есть – значительно больше половины стран мира считают себя демократическими. Это еще один пример, что альтернативы демократии нет, это движение потихоньку идет, просто сейчас такой период, когда сложились несколько факторов, которые ударили очень сильно, и коммуникационные технологии, которые снесли полностью все преграды к распространению информации. Но пока никаких альтернативных идей, инструментов и институтов никто не предлагает.
— Конечно, очевидна роль в кризисе, о котором мы говорим, развития коммуникационных факторов, когда любой гражданин может, например, видеть в соцсетях уровень потребления элит, которые, вроде бы, приходят к власти через выборы. И провал мультикультурализма, признанный в 2010 году, тоже. Но, наверное, нельзя не признать и девальвацию или, даже, деградацию традиционных механизмов. В конце концов, понятие «демократура» появилось еще в 1980-х годах, задолго до любых соцсетей.
— Конечно. Этот кризис вырос не одномоментно. Ценностные опоры современной системы демократии стали чересчур мягкими и декларативными, с одной стороны, а с другой, нередко жутко циничными. Приведу еще пример из моей практики. В 2025 году, как известно, отмечалось 50 лет Хельсинских соглашений. Есть такой международный академический журнал, называется «Безопасность и права человека» (Security and Human Rights), он, как следует из названия, посвящен вопросам прав человека и безопасности. Я в течение нескольких лет член редколлегии этого журнала, и вот мы решили сделать специальный выпуск, посвященный юбилею, и меня попросили написать статью о том, как я вижу развитие гражданского общества и прав человека за эти полвека. За это время много чего происходило, были приняты десятки многосторонних договоров, соглашений, конвенций по правам человека, в том числе по правам женщин, правам ребенка, правам инвалидов. То есть шло значительное развитие, создавались разные институты, договорные органы и специальные процедуры ООН, включая комитеты по правам человека, против пыток, расовой дискриминации и дискриминации в отношении женщин. Но я подметил и привел такой пример: в 2006 году в ООН Совет по правам человека заменил Комиссию с аналогичным названием. Создание Совета было связано с идеей универсального периодического обзора, то есть, что все страны будут отчитываться о своих успехах и проблемах в области уважения и защиты прав человека. И, что еще важно: Совет должен был формироваться на ротационном принципе, пропорционально по географическим регионам. То есть все регионы должны быть более или менее адекватно представлены. Вроде бы хорошая идея, вроде все правильно, все равны. Только, как я написал в своей статье, с 2006 года, когда появился Совет, три-четыре раза о своих успехах в области продвижения прав человека отчитались такие страны, как, например, Северная Корея и Эритрея, а оценивали, как они выполняют свои обязательства, например, Куба, Судан и Китай. У меня возник, мягко говоря, когнитивный диссонанс: институты, которые были созданы с благими целями, вдруг превратились в некую свою противоположность. Так планка упала ниже плинтуса, вместе со всеми правами человека. И я сделал второй, как мне кажется, вполне справедливый вывод: мы, почему-то, продолжаем называть все эти организации – ООН, ОБСЕ, и другие – международными, но они не таковые, они межправительственные или межэлитные. Какие-то правительства представляют свои народы, а какие-то вообще ничего не представляют, кроме самих элит, которые узурпировали власть. Но все делают вид что это все – представители народов. Первоначальные, заложенные при создании этих организаций, понятия теряют смысл, потому что ценности перестали играть свою роль. В результате стали размываться сами институты, которые предполагались как демократические, как работающие, функционирующие для поддержки представлений о фундаментальных универсальных ценностях. А они таковыми уже не являются.
— Ну теперь то, о чем в таком интервью обойтись реально невозможно и неправильно: китайский феномен, самый главный аргумент твоих оппонентов, в какой бы стране они ни жили. За неполные 50 лет, считая от начала реформ Дэн Сяопина, совершенно фантастические успехи при авторитарной политической системе. При том, что проявились они быстро, помню, мой первый визит в Китай в 1997 меня поразил сильнее, чем годом раньше в США.
— Я думаю, что мы здесь имеем дело с исключением из правил, у которого есть объяснения. Ну, давай, начнем с того, что Советский Союз тоже много чего построил, в том числе за счет и тех, кто пахал в лагерях. В числе специфических черт Китая и его население: когда имеешь такую массу населения, то понятно, что если хорошо организуешь, то сколько-то миллионов людей будут производить вполне качественные и серьезные продукты. Особенно с их трудоспособностью. Но эти примеры в основном фиксируются на уровне центральных регионов Китая, внутри он по преимуществу остается сельскохозяйственной страной, с достаточно невысоким уровнем жизни. Что еще нельзя игнорировать? Китайская экономика тоже сталкивается с очень болезненными вызовами. И нужно помнить, что – страна закрытая, есть информация, даже экономическая, которую оттуда получать не так просто. Да, безусловно она делает огромные успехи в сфере технологического развития, но опять же вспомним, что и СССР тоже очень много что делал в области технологий. Может быть, самый важный аспект при анализе китайского опыта: они сумели достичь успехов, совместив политический авторитаризм и рыночную экономику, но для этого они отказались от экономики социалистической. Это ли не убедительный аргумент? Без этого никакого китайского чуда бы не было. Мы выше упомянули историческую эволюцию демократических процессов в мире, но в рамках исторического же процесса, «по спирали». В конце концов, я в этом убежден, демократический «виток» станет реальностью и для Китая, потому что такая система работает более эффективно.